“ПРЕДАТЕЛИ” ИЛИ “СВОИ ПАРНИ”?

(Местная полиция на примере Беларуси)

 

В 1941 году немецкой армии удалось занять огромные территории в европейской части СССР, что создало необходимость поддержания порядка в тылу немецкой группировки, спокойствия населения и обеспечения безопасности протяженных коммуникаций.

В соответствии с загодя подготовленной инструкцией OKW (Oberkommando der Wehrmacht – Главное командование вооруженных сил) от 3 апреля 1941 г. на всей оккупированной территории СССР разрешалось создание вспомогального административно-полицейского аппарата, основу которого составляли местные жители. Первоначально полицейские отряды возникали почти стихийно, из различного рода возникающих отрядов антисоветски настроенных местных жителей, перебежчиков-красноармейцев, по инициативе проходящих частей вермахта или, иногда, диверсантов местного происхождения, заброшенных в тыл Красной Армии до или в первые дни войны.

 В ноябре 1941 г. охранные и полицейские отряды, сформированные из местного населения были объединены в так называемую “охранную службу полиции порядка” (Schutzmannschaft der Ordnungspolizei, Schuma). Из добровольцев формировались посты местной полиции или “полиции индивидуальной службы” (Schutzmannschaft-Einzeldienst). В рамках местной полиции, как и в самой Германии, были созданы формирования пожарной охраны (Feuerschutzmannschaft), а также и вспомогательной службы охраны (Hilfsschutzmannschaft). Такая организация была характерна для всех регионов, хотя в на местах охранную службу полиции порядка могли официально или полуофициально называть на немецком или на местных языках как-то иначе – “народной стражей”, “вспомогательными охранными командами”, “местной милицией”, “русской/украинской/белорусской полицией” и т.д.

Полицейский получал паек, аналогичный немецкому солдатскому (в спокойных районах – сокращенный, при активной боевой деятельности в антипартизанских частях – аналогичный фронтовому), и денежное довольствие. С вещевым довольствием было сложнее – относительная стандартизация имела место только в ряде регионов и уже ближе ко второй половине войны. Первоначально полицейские очень часто ходили в гражданской одежде или красноармейском обмундировании без знаков различия с различными нарукавными повязками.

Первонально основной задачей этих формирований была борьба с обычными уголовными и административными преступлениями, поддержание общественного порядка, однако чем дальше, тем больше ее силы перенаправлялись на борьбу с партизанами и подпольщиками всех сортов.

Именно эта организация была единственным  военизированным формированием из местных жителей, которое существовала весь период войны на всех территориях СССР, занятых немецкой армией. Именно ее членов, чаще всего  одетых в черную форму, традиционно называют “полицаями” в бытовых разговорах.

Точка зрения о том, что полицейскими становились в основным бывшие уголовники или деградировавшие члены общества не подтверждается документами – довольно быстро введенные официальные правила приема на службу требовали отсутствия у кандидата наказаний за уголовные преступления, вводили образовательный ценз и минимальный уровень физических данных.

Спектр преступлений, с которыми боролась полиция можно наблюдать на примере документов Витебской комендатуры (до организации судов с судьями из местного населения немецкий комендант был высшей судебной инстанцией) и городской тюрьмы -  осенью 1941 года тут лидировали кражи, грабежи и спекуляция.

 Могилевское городское юридическое бюро к декабрю 1941 года получило на рассмотрение 35 уголовных дел, из которых 20 были рассмотрены, 5 прекращены, 2 направлены на доследование, а дела о самогоноварении и укрытии оружия переданы в комендатуру. В декабре 1941 года в работе находилось 128 уголовных дел, из которых 38 – по обвинениям в кражах, 18 – по обвинениях в преступлениях против личности, 46 – в связи с нарушением приказов властей, 13 – незаконные торговые операции и спекуляция, 5 – хулиганство, 4 – самоуправство. К лету 1942 года ежедневно бюро рассматривало 12-15 уголовных и гражданских дел, а курьеры вручали 50-60 повесток жителям города и окрестностей.

В апреле 1942 года отчет могилевской полиции о количестве заключенных местной тюрьмы сообщал, что в ней находятся 215 арестованных до выяснения личности, 35 – по обвинению в кражах, 31 – за отказ от работы, 2 – за саботаж, 20 военнопленных, 10 – за связь с партизанами, 50 евреев, 6 хулиганов и нарушителей общественного поряда, 1 – за нанесение телесных повреждений, 2 – за убийства, по 1 – за проституцию, грабеж, спекуляцию и т.д.

При штабе полиции Бобруйска в середине октября 1942 года находились арестованные: 6 человек – за кражи, 1 – за сохранение краденого, 1 – как бывший советский служащий, 2 – за нахождение на улице без документов, 1 – за нахождение на улице во время комендантского часа, 15 – до выяснения личности, 1 – за спекуляцию, 2 – за проживание под чужими именами, 1 еврейка,

Приведем несколько типичных уголовных дел.

В декабре 1943 года в полицию Лепельского округа обратилась гражданка С., которая заявила, что у нее разобрали хлев. Полиция нашла виновных, которые признали свою вину. Суд приговорил их к штрафу в пользу окружной управы по 250 рублей с каждого, а также к компенсации ущерба пострадавшей в размере 1.500 рублей.

Естественно, поводом для разбирательства была и кража государственной собственности. В ноябре 1943 года в Лепеле партизаны сожгли склад соли. Некоторые местные жители решили воспользоваться ситуацией и запастись дефицитным товаром. Полиция нашла украденную соль, и ряд лиц был приговорен к штрафам до 500 рублей.

Вероятно, одним из наиболее масштабных расследований было следствие минской уголовной полиции по делу банды, которая долгое время занималась убийствами, изнасилованиями и грабежами в столице генерального округа Беларусь. Бандиты были вооружены ножами, пистолетами и гранатами.

Несколько бандитов были убиты еще летом 1942 года, когда во время вооруженного ограбления банда едва не попалась полицейским. Однако затем  бандиты вновь принялись за старое. В некоторых случаях они использовали проституток, чтобы заманить жертв к месту убийства или ограбления. Для того, чтобы замести следы, трупы убитых обливались серной кислотой и сжигались в подвалах разрушенных домов.

Следствие смогло доказать совершение бандой 13 убийств, жертвы некоторых из которых так и не были опознаны. Награбленное продавалось или пряталось. Документы убитых и добытое оружие преступники продавали партизанам. В ходе следствия было арестовано 29 человек, 9 из них, которые участвовали в убийствах, были осуждены на казнь. Одна женщина умерла от болезни во время следствия, пятеро человек были оправданы, остальные были отправлены в концлагерь или на работы в Германию.

Что приводило граждан (или бывших граждан, или людей которые вообще не считали себя гражданами) СССР в ряды полиции? Причины могли быть самыми разными, как и в случае с приходом в партизанский отряд: антибольшевистские и националистические убеждения, желание отомстить за довоенные репрессии или насилия со стороны партизан, сделать карьеру при очередной раз сменившейся власти, просто прокормить и обеспечить безопасность семьи.

В Национальном архиве Республики Беларусь сохранилось несколько заявлений и автобиографий кандидатов на службу в полицию. Они демонстрируют некоторые изэтих мотиваций :

 

Прошу начальника полиции г. Минска принять мене на работу в систему полиции так как я в настоящее время нигде не работаю…

 

По приходу германских войск большавики хотели взять на фронт, я збежал в лес низахотев такой праклятой родины защыщать… (заявление раскулаченного, орфограция и пунктуация сохранены).

 

17 сентября (1939 года) пришла большевистская власть. Я пошел учиться в пятый класс 11 СШ в Шарковшине. Учеба была по русски. Весной 1941 года, когда Немецкая армия прогнала большевистских оккупантов, Беларусь получила свою Независимость, я пошел снова учиться...(перевод с белорусского)

 

Надо отметить, чтоб большинство полицейских вряд ли по настроениям отличались, особенно в начале войны, от среднего жителя западных окраин СССР – Прибалтики, Украины, Беларуси.

В докладе разведки Третьей танковой группы вермахта от 11 июля 1941 года говорилось:

 

Необходимо отметить, что пока белорусское население (то есть население региона примерно до линии Гомель-Костюковичи-Климовичи, Горки, Дубровна, Витебск, Городок) вело себя безукоризненно.

 

В рапорте одно из подразделений кавалерийской бригады СС, “зачищавшей” от советских окруженцев районы южной Беларуси и одновременно уничтожившей тысячи издавна живших тут евреев, отмечается:

Население этого района беднейшее из бедных. Оно питается, главным образом, гречихой и медом. Состав скота очень оскудел и запущен. И здесь отмечается глубокое удовлетворение в связи с исчезновением большевиков и поддержка наших войск.

 

 Нацистская пропаганда напрямую связывала коммунизм с евреями, что в значительной мере повлияло на тех полицейских, которые не имели достаточного уровня образования и других политических и идейных принципов, да и на значительную часть обычных местных жителей.

Антифашистское подполье в Могилеве отмечало:

 

В первые месяцы оккупации немцы физически уничтожили всех евреев. Этот факт вызвал много различных рассуждений. Самая реакционная часть населения, сравнительно небольшая, полностью оправдывала это зверство и содействовала им в этом. Основная обывательская часть не соглашалась с такой жестокой расправой, но утверждала, что евреи сами виноваты в том, что их все ненавидят, однако было бы достаточно их ограничить экономически и политически, а расстрелять только некоторых, занимавших ответственные должности. 

...Учитывая настроение населения, невозможно было в агитационной работе открыто и прямо защищать евреев (см. о евреях выше), так как это, безусловно, могло вызвать отрицательное отношение к нашим листовкам даже со стороны наших, советски настроенных людей или людей, близких нам. 

 

Одновременно местные политические (прежде всего – националистические) группировки рассматривали полицию как резерв вооруженных людей своей национальности, под прикрытием которого можно готовить кадры для своих будущих вооруженных сил и борьбы за независимость после того, как СССР и Германия истощат друг друга.

В декабре 1941 года, например, белорусские националисты добились от немцев разрешение открыть курсы переподготовки полиции, ссылаясь на низкий правовой и военный уровень образования служащих. В газетах открылись рубрики, посвященные полиции, через объявления велся набор новых кадров.

Прагматическое отношение к Германии местных антисоветских  группировок сознавал и сам Гитлер:

 

На фоне событий они видят не наши национальные цели, в перспективе они видят свои собственные цели… Все эти эмигранты и советники только хотят подготовить себе позиции на будущее.

 

Кроме того, имея “свою руку” в полиции и администрации, можно было пытаться влиять на немецкую оккупационную политику и иногда смягчать ее последствия для соотечественников.

 

Так прошло несколько недель. В бараки приходил пару раз в сопровождении большой охраны немецкий пособник Кушаль (высокопоставленный офицер местной полиции в Беларуси). А он был с соседней деревни Доры. Люди его знали и попросили, чтобы он отпустил женщин с детьми и стариков домой. Просьбу выполнил. Скоро мою мать вызвали в какую-то канцелярию и выдали документ, по которому она вела группу людей домой.

 

Бургомистр Барановичей А.Русак заявил на конференции в Минске о методах борьбы с партизанами:

 

Немцам очень тяжело установить отношение отдельных лиц к партизанам и отличить их. Из-за этого появилось правило за действие одного человека карать все население… Это не вредит партизанам, а наоборот.

 

Из этого он сделал вывод о необходимости запрещения массовых репрессий и как можно большего развития структур местной полиции и спецслужб для борьбы с партизанами.

Одновременно на местах различные группировки вели между собой борьбу за влияние вообще в оккупационной администрации и, в частности, в полиции. Так, со второй половины 1942 года, заручившись поддержкой генерального комиссара Вильгельма Кубе, белорусские националисты начали продолжавшуюся всю войну кампанию по вытеснению с важных постов в полиции и гражданской администрации “небелорусского элемента” – прежде всего поляков в Западной Беларуси.

Численность местной полиции на оккупированной территории СССР постоянно росла. В 1942 году только на территории Прибалтики, части Украины и Беларуси (зона немецкого гражданского управления) превысила 100.000 человек, а в началу 1943 года – 300.000.

Местная полиция стала необходимым элементом в немецкой системе безопасности, несмотря на идеологические установки Гитлера, который первоначально и думать не хотел о вооружении кого-то кроме немцев.

Об этом свидетельствуют, например, потери белорусских полицейских ранеными и убитыми, в 3-4 раза большие, чем у немецкой полиции и жандармерии. Так, на конференции в Минске 8 апреля 1943 года окружной коммисар Вилейки Гаазе сообщил, что всего в его районе с начала войны погибли:

 

7 немецких жандармов, 3 немецких ланд-зондерфюрера, 30 служащих Organization Todt, 110 местных полицейских и 116 служащих структур местной администрации… Регулярные убийства (партизанами) семей полицейских действуют на них угнетающе.

 

Кроме “участковой” – сельской и городской - полиции существовали полицейские отряды при немецких спецслужбах – прежде всего при СД (Sicherheitsdienst, службе разведки и контрразведки СС). При необходимости полицейские могли формировать “охотничьи” команды - Jagdkommandos, которые иногда упоминаются в советских документах как “лжепартизанские отряды”. Эти хорошо вооруженные отряды численностью от 10 человек выявляли агентуру партизанских отрядов, проводили разведку и обнаружение больших партизанских соединений, уничтожали мелкие группы партизан.

Один мемуарист так описывает рассказ белорусского офицера полиции при СД о своих мотивах:

 

Когда немцы ломанули на восток, я вернулся домой. А дома никого не нашел: не было отца, матери, двух младших братьев и сестры. Их арестовали большевики в морозный день в феврале 1941 года и вывезли в Сибирь, где их следы пропали. А за что? … Думал, что сойду с ума… Немцы, когда я откликнулся, приняли меня в СД в ранге старшего унтер-офицера. С нашими белорусскими хлопцами я быстро очистил Барановичский повет от большевистской нечисти. И вот Барановичское СД направило меня теперь на курсы в Вилейское СД, где я получил чин лейтенанта.

Надо отметить, что функции этих отрядов не имели ничего общего с “убийством мирного населения с целью компрометации партизанского движения”, о чем свидетельствует немецкое “Боевое наставление по борьбе с партизанским движением на Востоке” от 11 ноября 1942 года.

Примерно на рубеже 1941-1942 годов в связи с растущей необходимостью борьбы с советскими партизанами и диверсантами все чаще начинают формироваться крупные полицейские части для масштабных операций  - полицейские батальоны (Schutzmannschaft-Bataillonen). Процесс начался в Прибалтике, продолжился на Украине и в Беларуси. В отличие от обычной полиции, служащие батальонов обычно носили менее заметную в полевых условиях серую форму.

Каждый батальон должен был состоять из четырех рот, рота – из пулеметного и трех стрелковых взводов. Полностью укомплектованная часть должна была насчитывать 501 солдата и офицера, однако часто батальоны были и большей, и меньшей численности. Обычно офицерский и унтер-офицерский состав в таких частях был смешанным – из немцев и местных уроженцев.

Создавались отдельные полицейские батальоны и при СД. Известны такие русские, белорусские, украинские и прибалтийские формирования. Эти части обычно использовали форму войск СС с теми или иными модификациями.

Те или иные идейные влияния в частях полиции, боевой дух очень часто зависел от того, из какой среды набирался офицеский состав, личных и пристрастий способностей офицеров, от местных условий, от национального состава, активности той или иной легальной и нелегальной пропаганды, успехов или поражений в боях с партизанами разных мастей.

Естественно, полиция, если взять все ее подразделения в совокупности, в той или иной степени участвовала в большинстве мероприятий немецких властей – от безобидного контроля за порядком на рынках, тушения пожаров и санитарного состояния улиц до преступлений с уничтожением еврейского населения или населения деревень, которые считались пособниками партизан.

Отношение населения и к полиции и к партизанам в разных регионах, районах и даже отдельных деревнях было разным и колебалось в разные периоды времени в зависимости от поведения конкретных отрядов и подразделений в данном месте и в данное время.

 

А полицаи у вас были? – Были. Было и такое явление. – А что делали? – Что? Ходили с винтовами по деревне, и все, ничего они не делали. Чтобы партизаны не ходили в деревню. – А полицаев боялись? – Боявлись, боялись. – А почему боялись? – А что? С каким он намерением вооружен. Он же что хочешь сделает. – А как они к вам относились? – По всяком было. И хорошее было, и плохое. Все было” (перевод с белорусского)

 

Местные недалеко от нас никто не шел в партизаны. Только, как я говорила, «сучки» - такая девушка, которая пошла в партизаны. Так она, как ненормальная была. Их на звали – сучки. Ужас. К стенки расстреливать папу ставили. Так я этих партизан очень не люблю. И как они обирали людей, наживались, и теперь они в таком почете. Видим еще засветло  – едут партизаны. Ну тогда уже прячем ложки, вилки в помойное ведро. Мотками шерсти прядеными обматываемся, ложимся спать. Все забирали… Так они мяса есть не хотели, а мы голодали. (перевод с белорусского)

 

Деятельность местных политических группировок, которые пытались поставить те или иные полицейские части под свой негласный контроль, также не была свободны от свойственных этому времени жестокости и цинизма – особенно на фоне борьбы с партизанами, которая во многих регионах приобретала характер войны гражданской.

Жестокость порождала жестокость. После войны один бывший полицейский свидетельствовал:

 

Мне и еще одному полицейскому приказали охранять дом в деревне Лядки, чтобы оттуда никто не вышел. Зачем это нужно, нам не сказали, но я знал, что эта деревня – партизанская. Это было вечером 12 января 1943 года. Было темно, и мы просидели там всю ночь… Я увидел, как из дома выходила командующая группа – когла стрельба закончилась, они пошли в следующий дом… Мы услышали стрельбу из того дома, в который они зашли. Те люди, о которых я сказал, и которые расстреливали людей в домах, были офицерами и рядовыми полиции, семьи которых были убиты партизанами.

 

В то же время чрезвычайные условия в тыле советско-германского фронта, явные черты гражданской войны приводили и к относительно легкой “смене мундира” участниками конфликта, а иногда и к появлению в отдельных районах негласных соглашений о ненападении между группами разной политической направленности.

Так, с лета 1942 по февраль 1944 года Центральный штаб партизанского движения в Москве насчитал, что из общих партизанских безвозвратных потерь каждый седьмой (15,2%) партизан оказался дезертиром, перешел на сторону врага или был расстрелян своими же за предательство.

Отмечались, особенно к концу войны, и многократные случаи дезертирства, индивидуального и группового перехода полицейских на сторону  советских партизан, отрядов польских (Армии Краёвой) или украинских партизан-националистов (УПА).